Еще один участник онлайн-фестиваля «Мир русского театра», который пройдет с 8 по 12 сентября, – сербский «Камон-камон-театр» со спектаклем «Утраченные». Театр появился в 2023 благодаря ученику Иосифа Райхельгауза Дмитрию Зенкову. До прихода в режиссуру он 14 лет работал на «скорой» и руководил неотложным отделением. Мы поговорили с Дмитрием о современной драме, экспатском театре и сербской неторопливости. Но первый вопрос был, конечно, таким.
– Дмитрий, как вы от медицины пришли к театру?
– Одно продолжает другое. Для меня и медицина, и театр – это про человека. В детстве очень хотел стать актером-режиссером и врачом. Сейчас освоил обе профессии, но до сих пор не решил, какая для меня важнее. На данном этапе – режиссура, а вот глобально… Я учился в ГИТИСе у Иосифа Райхельгауза, и мне так понравились его слова: «Режиссура – это лечить, но предъявляя опыт, а не лекарство». Поэтому переход от врача к режиссеру был вполне логичным.
– До того, как вы поступили на курс Райхельгауза, пробовали себя в творчестве?
– Да, я к тому времени уже попробовал себя в режиссуре кино и видео, эти опыты больше тяготели к сфере ивента. В Екатеринбурге долго занимался стендап-комедией, у нас был один из самых крутых стендап-микрофонов в свое время. Я учился в Свердловской киностудии на актерско-режиссерском курсе, снял комедию, которая стала моей дипломной работой. Много работал с Колей Куликовым, он писал сценарии к «Легенде № 17», «Движению вверх», «Экипажу». В Москве занимался диджиталом и видео-режиссурой, работал на телеканале «Подмосковье 360» и в студии «Изюм», где выпускали «Дружко-шоу».
Я большой фанат всего, что делает Слава Полунин! Просто мечтал работать с ним, о чем и написал ему в огромном письме в 2016 году. Рассказал про свой режиссерско-актерский опыт и про то, как в детстве пытался заниматься театральной клоунадой – у меня даже была своя театрально-клоунадская студия при Доме кино в Екатеринбурге. После этого письма Слава Полунин пригласил меня ассистентом в «Снежное шоу». С тех пор я стал везде за ним ездить! И в какой-то момент понял, что мне сильно не хватает знаний, чтобы работать с актерами. Подумал: где лучше всего этому учат? И поступил в ГИТИС!
– Сейчас вы постоянно живете в Сербии, переехали туда?
– Все мои театральные проекты связаны с Сербией. Но сейчас я путешествую по Азии, в данный момент нахожусь во Вьетнаме, потом – в Таиланд…
– Путешествия тоже как-то связаны с театром?
– Да. Во вьетнамском городе Дананг открывается театр, и основатель пригласил меня, чтобы проконсультироваться. Я люблю Восточный театр и все, что связано с Востоком, разбираюсь в этом.
– Перейдем к «Камон-камон-театру». Что обеспечивает ему международный статус?
– То, что это русскоязычный театр на Балканской земле. У нас в проектах участвуют и российские экспаты, и сербы. Мне кажется, в этом есть что-то глобалистское, объединяющее.
– Как пришла идея основать театр? Почему именно в Сербии?
– В Сербии всегда был запрос на русскоязычный театр. Я познакомился с Евгенией Ешкиной-Ковачевич, руководителем Русского театра в Белграде, и она пригласила меня ставить спектакли. Моя первая работа с ними в Сербии – «Мой дедушка ДМ» по рассказам Исаева, такая нежная клоунада со словами. Так я стал проникать в сербское театральное общество.
В Белграде всегда жило много русских, и для них мало что делалось. В последние пару лет русских приехало еще больше, и им было сложно встроиться в сербские социальные структуры, найти работу. Это нормально для любого человека в другой стране. Вместе с приехавшими театральными деятелями мы решили создать что-то свое. Так появился «Камон-камон».
Но начали мы не сразу с театра. Моя жена – психолог, и я тоже когда-то работал в психиатрии и наркологии. Мы придумали создать группу психологической разгрузки для актеров за рубежом – для тех, кто пока по каким-то причинам не может играть на своем языке. Так мы познакомились с первыми ребятами. Анастасия Чех, которая играет главную роль в «Утраченных», как раз в то время появилась.
– Вы написали подробную статью про тревожность в актерской профессии. Театр для вас не только про творчество, но и про научный интерес?
– Даже, наверное, в первую очередь про научный интерес. Это будет пафосно звучать, но я хочу вернуть режиссуру как науку. Это идея, которая меня ведет.
Я из семьи уральских инженеров. Мне свойственен деконструктивный подход. Долгое время думал, что театром занимаются небожители, у которых невероятно развито образное мышление. А потом понял, что в режиссуре тоже есть определенные техники. Любимая техника моей мастерской, которая досталась от Марии Осиповны Кнебель, – все в партнерстве, театр психофизики. Это же про инженерный подход к театру.
Для меня театр понятнее не с философской стороны, а с метафоричной. Я долгое время был врачом, работал на скорой помощи, видел, как люди реально живут. Это выразилось в «Утраченных». Для меня спектакль стал личным испытанием, когда надо пройтись по всем тяжелым и жестким картинам, которые сохранились в моей памяти. Показать, как люди реально разговаривают, как они живут, когда ты приезжаешь к ним домой. Мне всегда казалось, что в театре жизнь показывают слишком слащаво, а реальность – она другая. Но, возможно, мой кругозор недостаточно широк.
– Вы «Утраченных» ставили как режиссер или выступали еще в каких-то профессиональных ипостасях?
– Как говорит Слава Полунин: «Я не режиссер, я провокатор». За этой провокацией тянутся всякие организаторские и продвиженческие задачи, которые тоже нужно решать. Часть из них взяли на себя мои друзья, за что им огромное спасибо. Остальные были на мне. Но, конечно, в первую очередь я там режиссер.
– «Камон-камон-театр» – любительский или профессиональный?
– Конечно, профессиональный. Ребята получили актерское образование в России или Сербии, хотя тут другой подход к обучению. Но я бы не хотел привязывать профессионализм только к образованию. Он должен проявляться и в вопросах, которые театр ставит перед своей аудиторией, в лабораторном подходе, творческом поиске, когда у команды совпадают ценности, ради которых они живут и работают.
– У театра есть труппа или артистов приглашают под конкретный спектакль?
– У нас проектный театр, труппу мы просто не можем содержать. Но есть костяк команды. Это артисты Анастасия Чех и Иван Климюк, которые сыграли в «Утраченных», и Алексей Маслодудов с Ликой Робакидзе. Они в этом же составе играли в «Пингвины!» по пьесе Хуба «У ковчега в восемь». Это большой детский спектакль, который прошел на аншлагах и собрал очень хорошую кассу.
– Сложно театру, который только начинает свой путь, разбираться во всех финансовых тонкостях?
– Очень! Вокруг так много сумасшедших, которые всегда сопровождают искусство. Часто попадаются люди, называющие себя продюсерами или инвесторами, но не понимающие, что в случае с театром – это работа в долгую, и рассчитать прибыль, будет ли она вообще, нереально. Первые спектакли – «Пингвины!» и «Мой дедушка ДМ» – мы ставили полностью на свои средства, на «Утраченных» небольшую сумму выделил меценат. Думаю, с похожими проблемами сталкиваются и частные театры в России, особенно в регионах.
У нас есть пространство для репетиций и решения всяких организационных вопросов на базе театральной мастерской «Новые роли». Но нет своего зала, поэтому мы подвязаны на аренде площадки, чтобы играть спектакли.
– Что еще есть в репертуаре «Камон-камон-театра»?
– После «Утраченных» мы ставили короткие рассказы Хармса. Получился эскиз, в котором смешались актеры-профессионалы и актеры-любители. Мы занимались физдрамой, где сначала движение, а потом слово. Это мне тоже очень нравится.
Еще, как я уже сказал, были спектакли «Пингвины», «Утраченные» и в Русском театре Белграда – «Мой дедушка ДМ».
– Какое репертуарное направление вы видите для вашего театра?
– Условный театр в рамках безусловного существования. Я люблю возиться с актерами, мы все любим друг с другом заниматься, придумывать, разрабатывать. Язык, на котором мы говорим, все-таки современный. Потому что «Камон-камон-театр» – театр зрительский. Мы говорим со зрителем на современном языке через современные пьесы, а с классикой всегда осторожничаем, потому что… Ну сколько «Чаек» в год делается? Сотни четыре, не меньше. Мне очень нравится уральская драма. Вот Роман Дымшаков любезно предоставил нам свою пьесу «Утраченные драгоценности».
– Почему ваш спектакль по этой пьесе называется «Утраченные»? И кто виноват в том, что героев жизнь складывается так, как она складывается?
– Прелесть современной драмы в том, что драматург дает несколько ракурсов, с которых можно посмотреть на проблему. Мы выбрали для себя один, который лично мне важен. Это трата времени. Люди разбрасываются этой драгоценностью, не осознавая ее ценности. Как врач я часто видел, как люди умирают. Умирают внезапно. Никто не знает, что произойдет через несколько минут. Этого никто не может предугадать. Но пока мы живы, не надо тратить время на то, что портит жизнь, приносит боль… Ни свое время, ни время другого человека. Лика в «Утраченных» так хочет забеременеть, что ее чрезмерные усилия приводят к выкидышу, фактически выжимают ребенка из нее. Все ее мышцы находятся в таком гипертонусе, что плоду там удержаться почти нереально.
Люди моего возраста стараются забыть о потраченном впустую времени. Но многие через это прошли, выжигали десять лет из своей жизни, не хотели взрослеть. Хотя, если бы не было этих лет, то можно было и не оказаться в той точке, где каждый из нас сейчас находится… Вот такой расщепленный подход, как у пациентов в психиатрии.
– Почему именно этот спектакль решили предоставить на фестивале «Мир русского театра»?
– Всегда здорово вспомнить современную драму. Думаю, наш спектакль будет сильно отличаться от тех постановок, что представят другие участники. Еще хочется показать, что даже три человека – режиссер и два актера, – собравшиеся на маленькой сцене Академско драмско позориште, это уже театр. А уж если получится подсветить проблемы маленьких частных театров, одинаковые во всем мире, – это еще и благородно.
– У вашего театра с Академско драмско позориште есть какое-то историческое пересечение.
– Да. С сербского название переводится как Академический драматический театр. И как мы узнали в процессе репетиций, ученик Станиславского Юрий Ракитин во времена Белой эмиграции устраивал на сцене этого театра русскоязычные спектакли для сербско-русской публики. Потом в Сербию пришла коммунистическая власть, и им пришлось бежать во Францию.
Когда читаешь сербские дневники Юрия Ракитина, понимаешь: он описывает ровно те же проблемы, с которыми сталкиваемся мы, экспатские театры за рубежом. Это и недофинансирование, и недопонимание местных. Сербы – прекрасный народ, очень добрый и приветливый. Но как многие южане, они особо не торопятся. Поэтому ждать, что все будет по графику, как в каком-нибудь московском театре, не стоит. Здесь нужно сначала попить кафу, потом попушити сигаретку и только потом приступать к репетиции.
На сегодняшний день Академско драмско позориште – один из самых старых театров в Белграде. И нам очень интересно с ним соприкасаться, приближаться к его истории.
